Словарь в стиле fuzzy

Аватар пользователя bossjak
Систематизация и связи
Философское творчество
Ссылка на философа, ученого, которому посвящена запись: 

Всё-таки словарик штука необходимая. И я Вам даже так скажу. Словарь нужен не только при общении между людьми. В определённом смысле каждому человеку нужен словарик даже для того, чтобы не путаться в показаниях перед самим собой.

Ежедневно и ежечасно разговаривая об одном люди говорят о разном. Даже когда мы полностью уверены во взаимопонимании это не совсем правда, и всегда надо быть готовым к тому, что договор о взаимопонимании рассыплется как карточный домик, когда в сферу обоюдного интереса взаимопонимающих проникнет нечто новое.

Чтобы придать этому заявлению более чёткие очертания, нарисую Вам простую схемку, которую можете рассматривать как памятку на каждый случай, когда Ваше желание убить собеседника будет зашкаливать.

Всё упирается в такое слово как язык,  который,  по выражению Хайдеггера, есть дом бытия. Лично я понимаю эту фразу в том смысле, что каждый из нас это и есть тот язык на котором он мыслит и говорит. Поэтому-то на моей схемке разговаривают не два человека, а два самобытных языка. Или языковых системы, если хотите.

Когда новорождённое сознание впервые соприкасается с самым первым кадром своей жизни – оно ещё пустое. Но пустое сознание сталкивается с непустым миром. И изменяется. Оно эволюционирует и заполняется. Сначала ребёнок умудряется придумать свой язык и как библейский Адам даёт свои названия всему, что видит, потом начинается параллельный процесс встраивания в уже существующие более крупные языковые системы: родителей, общества, профессиональной гильдии и т.д. Всё это сложно, непредсказуемо, и в итоге получается, что мы – это язык, а язык – это наша биография. А так как Вы не сможете найти двух идентичных биографий, то и все исходные внутренние языки у людей разные. Рискну предположить, что именно этот внутренний язык мы называем интуицией. И если учесть, что этот внутренний язык формируется непосредственно, то я бы даже сказал, что интуиция и есть чистый опыт человека.

Таким образом, нет одного общего русского языка, а есть пара сотен миллионов русских языков, имеющих что-то общее в совокупности. Чисто интуитивненько так.

Теперь снова взгляните на схемку. Допустим, некто А хочет сообщить Б некий текст. Прежде всего А необходимо перевести этот текст со своего внутреннего языка-интуиции, формирующегося с рождения и продолжающего формироваться даже в момент общения с Б, на некую общую для А и Б языковую систему. Ну, пусть это будет русский язык в интерпретации Ожегова.

Для начала наш А сталкивается с тем, что перевод-то дело тонкое,  т.е. сталкивается он с собственным косноязычием. Порой текст который сходит с уст, будучи услышанным самим А, настолько не соответсвует исходному, что требует полного переформатирования в сей же момент, вплоть до высказывания полностью обратного. Но допустим А всё-таки признал достаточную приемлемость перевода, заключил: «ну, как-то так», и замер в ожидании ответа Б.

Теперь акустические колебания, несущие текст, произнесённый А, достигают уха Б. Что должен услышать Б, если акустические колебания – это не более чем акустические колебания? Б ничего не должен услышать, если в нём уже не встроен некоторый фильтр, позволяющий выделить из обессмысленных или обессубъекченных, сиречь хаотических, колебаний воздуха что-то знакомое для Б.

На практике этот входящий фильтр работает по принципу избирательной глухоты. Чтобы не допустить режимов перегрузки, задача входного фильтра заключается в том, чтобы убрать всё лишнее. Так чистят шумы на аудиозаписи в детективном кино. Обратите внимание, на самом деле шумы это вовсе не некая бессмыслица, а то, что избирательному сознанию просто не нужно или просто не понятно, в силу отсутствия соответствующего опыта.

Тут мы видим следующий фокус. Что нужно, а что не нужно в тексте произнесённом А, всегда определяет Б. Следоветельно, Б услышит только то, что может и хочет (if хочет && может) услышать. Наш А может хоть в узелок завязаться, но Б будет слышать только то, что позволяет ему услышать ширина полосы пропускания входного фильтра восприятия и эволюция внутреннего языка. Очевидно, что в достаточно сложных случаях до Б дойдёт крайне мало из того, что хотел сказать А. По крайней мере с первого раза. Более того, смысл сказанного после всех злоключений может исчезнуть полностью и даже обратиться в нечто совершенно противоположное. Неудивительно, что частенько А в ответ на что-то белое и пушистое слышит от Б: «Сам дурак!».

Вот вполне красноречивый, на мой взгляд, пример такого разговора: http://anti-tanatos.livejournal.com/57841.html. Но это всего лишь мой личный опыт и это не особо интересно. Поэтому я лучше расскажу Вам немного о том, как Виктор Шаубергер с учёными мужами общался.

Виктор Шаубергер – простой сельский паренёк, предположительно, один из разработчиков силовой установки для проекта Белонце. Родился в 1885 году в глухой австрийской глубинке. Был пятым из девяти детей в семье потомственных лесничих. Его дядя был последним императорским егерем в Бад-Ишле ещё во времена старика Франца-Иосифа, а отец работал главным лесничим. Как до этого дед, прадед и прапрадед. В общем, стать потомственным лесничим было написано у него на роду. Однако, Виктор Шаубергер значительно превзошёл своих предков и превратился в настоящего мастера своего дела. И, как оказалось, не только своего.

Т.е. стоило Шауберегеру сунуть свой нос в дело чужое, то оказывалось, что и в этом, не своём, деле он понимает побольше некоторых местных дипломированных «мастеров».

Впервые он показал это зимой 1918 года. Город Линц испытывал тогда из-за войны большой дефицит в дровах. В горах, на Прильгебирге, было повалено много леса, но не хватало вьючных животных и достаточного количества больших ручьёв, по которым можно было бы лес сплавить. И тогда никому неизвестный леший лесничий Шаубергер вызвался спустить лес в долину, да ещё и выбрал для этого маленький горный ручей, полный подводных камней, о котором все «эксперты» единодушно сказали, что сплав леса по нему невозможен. Именно тогда впервые Виктор Шаубергер подвергся критике: взгляды его, мол, неправильны, а наглость неслыханна.

Ну вот и пришлось Шаубергеру вразумлять своих критиков впервые. Учитывая, что и он, и критики обитали в совершенно разных языковых пространствах, осуществление диалога было возможным только в области практической деятельности, т.е. прямого опыта.

Так, основываясь на каких-то лишь одному ему известных конструкциях своего лесного языка, наш леший лесничий дождался раннего утра, ибо в это время вода самая холодная (чему Шаубергер придавал особое значение) и безошибочно, в нужный момент, совершил одному ему понятное колдунство. В итоге, сплав прошёл за одну ночь без сучка и задоринки, а 16 тысяч фестметров леса были спущены в долину, на посрамление всем прочим «мастерам» своего дела.

Собственно, именно с таких вот замечательных сплавных устройств и начался Шаубергер-исследователь. Что впрочем, никак не могло изменить того, что Шаубергер продолжалал оставался совершенно дремучим лесным человеком.

Не подумайте ничего такого, ибо всё это я исключительно о языке говорю. Ведь только на языке лесничего, можно было задумать и реализовать такой, например, эксперимент.

Одной из загадок, например, к которым проявлял особый интерес Шаубергер, была способность форели и лосося неподвижно замирать в самых бурных потоках. Учитывая свои прежние наблюдения Шаубергер и это являние связал с температурой воды. Чуть ранее мы могли убедиться, что лесничий что-то такое очень хорошо знал и понимал. И в этом случае, внутренний интуитивный язык Шаубергера дал возможность сформулировать идею простейшего эксперимента, а дальше дело техники: задумано – сделано.

Шаубергер незатейливо подогрел около 100 литров воды и вылил её выше по течению от того места, где была форель. Через некоторое время рыба стала проявлять беспокойство, чаще бить плавниками. Она с трудом удерживалась на своём месте, а вскоре и вовсе была смыта течением. Так в интуитивный словарь Шаубергера попал эффект Ранка-Хилша, задолго, собственно, до открытия самого Ранка.

Форель использует, образующиеся в бурном ручье вихревые трубки турбулентного движения. А в них всё происходит согласно патенту французского инженера Жозефа Ранка от 1931 года на устройство, названное им «Вихревой трубой».

Суть в том, что внутренняя часть такого подводного торнадо движется обратно течению воды, закручивающей вихрь снаружи, и работает как обратный насос. Вот этим и пользуется форель. Одновременно, такая вихревая трубка имеет крайне любопытное свойство – снаружи она тёплая, а изнутри холодная. Ну, Вы понимаете, да? Как пришёл к этому Шаубергер одному ему было известно, но он в ясном уме и в трезвой памяти вылил тёплую воду в холодный ручей, нарушил естественный процесс формирования вихревых трубок, и полностью подтвердил какие-то свои умозаключения. А мы с Вами можем только стоять в сторонке и удивляться.

Всё это я говорю к тому, что биография Шаубергера породила совершенно особенный язык автрийского лесничего, в котором все описанные явления имели куда более развёрнутые и ёмкие описания, нежели Вы сможете прочитать, скажем, в учебнике. И язык этот был живой, ничем не скованный, имевший в своей основе лишь опыт собственных наблюдений.

В итоге, Шаубергер мог делать вещи, которые иным и не снились.

Онажды у князя Адольфа фон Шаумбург-Липпе возникли финансовые проблемы, как это и положено в среде потомственных паразитов аристократов. Князь, как в таких случаях заведено, принял решение монетизировать большую часть леса, доставшегося ему по праву благородного рождения. А в лесу этом как раз и обитал наш лесничий.

Неожиданно князь обнаружил, что продать лес мало, его ещё и доставлять надо покупателю. А эта самая транспортировка из отдалённой области съедала большую часть выручки, что было крайне неприятно, поскольку княже, небось, уже мысленно трескал рябчиков с анансами и развешивал новые гаджеты и блестяшки по своему родовому гнезду.

Но, как и положено человеку с такой родословной, наш аристократ не растерялся. Он созвал учёных экспертов, которыми был внесён ряд предложений, ни одно из которых, правда, князю не подошло, поскольку число рябчиков, ананасов и гаджетов в замке подлежало резкому сокращению в результате реализации любого из них. Князь, видимо, будучи в полном отчаянии, снизошёл до своего лесничего, а тот пообещал снизить транспортные расходы с 12 шиллингов за один фестметр, затребованных «экспертами», до одного шиллинга. Ну, так обычно и бывает, когда начинают считать реальные деньги, а не свеженапечатанные. Прикормленнным «экспертам» сразу приходится идти лесом. К лешему лесничему.

Шаубергер же смастырил очередную нетленку, опираясь лишь на собственные наблюдения и на знания своей семьи, накопленные несколькими поколениями и заключённые в родовом языке Шаубергеров. Ещё отец учил, что вода под лучами солнца становится уставшей и ленивой, в то время как ночью и особенно при лунном свете – свежей и живой. И дед, и отец умело направляли водяные лесоспуски. Благодаря ритмически меняющимся поворотным направляющим, они заканчивали их так, что вода местами даже поднималась в гору.

Сами понимаете, фраза про ленивую и уставшую воду в ушах любого сплавного эксперта звучала как полный бред. Однако, бредово-маниакальное состояние (по-мнению экспертного сообщества) не помешало Шаубергеру выполнить взятые на себя обязательства и продемонстрировать истинную стоимость «правильного» языка экспертов.

Всё было как в кино. С первой попытки у главного героя ничего не вышло. Эксперты ликовали, Шаубергер был в отчаянии, а княже судорожно соображал как ему расплачиваться за продолжение банкета. И тут Шаубергеру помогло провидение в виде змеи, пересекавшей у него на глазах пруд. Как это ей удаётся так стремительно двигаться по воде? И вот при наблюдении за движениями змеи, в голову главному герою пришла мысль прибить к дугообразным кривым сплавного желоба подобие направляющих рельсов, которые должны были придать воде движение, похожее на змеиные.

Успех был ошеломляющим. Настоящий хэппи-энд. Огромные бревна, словно огромная змея, извиваясь устремились в долину. Восхищённый князь сделал Шаубергера главным управителем всех своих участков и умчался на банкет.

На банкете он поделился своей радостью с друзьями, те после банкета со своими, и вот уже слухи о незаурядном лесничем дошли до правительства в Вене, которое и назначило его имперским консультантом по сплавным устройствам. Жалованье Шаубергера было в два раза выше жалованья специалиста с высшим образованием такой же должности. К тому же, оно выплачивалось золотом, что было большим исключением в то инфляционное (напомню, военное) время.

Естественно, Шаубергера люди учёные считали выскочкой. Эмоции штука такая, до предела сужают полосу пропускания фильтра избирательной глухоты. Ну, сами подумайте, Шаубергер на практике показал, что он что-то такое знает, давал ощутимый результат, а его попросту игнорировали. Ты разберись что да как, сделай лучше, да и вырвись вперёд. Но нет!

Пикантный факт. Копии с устройств Шаубергера у экспертов просто не функционировали, и каждый раз приходилось обращаться к Шаубергеру лично, что тоже не способствовало улучшению взаимопонимания двух совершенно разных языковых систем. Дошло до того, что некоторые так называемые учёные направили в парламент письменный протест против завышенной оплаты услуг Шаубергера. Сих господ мало заботила собственная профнепригодность и неспособность распознать простой физический смысл в словах лесничего. При этом они продолжали цепляться за свою репутацию, непоправимый урон которой наносило само существование устройств созданных каким-то безграмотным лешим.

Правительство, уступивешее давлению «уважаемых» людей, хотело уже незаконно лишить Шаубергера жалованья, но лесничий уже сам сделал выводы в непробиваемости оппонентов, плюнул на всё и перешел в крупную австрийскую строительную фирму. Для этой фирмы он построил сплавные устройства во многих странах Европы, и все они были оценены как «чудо техники».

Всё это говорит лишь о том, что люди говорившие с Шаубергером на научном языке, сами плохо понимали, что говорят конкретно. Среди всех австрийских специалистов того времени нашёлся лишь один настоящий учёный, который смог адекватно оценить ситуацию.

Профессор Форхгеймер, один из ведущих гидрологов того времени тоже сначала принял Шаубергера скептически, но вскоре быстро убедился в том, что за его делами стоит ясное понимание сути вещей. Впрочем, тут присутствовал один весьма немаловажный фактор, сильно расширивший возможности и чуткость восприятия знаменитого профессора. Форхгеймер достиг того уровня, когда можешь позволить себе многое, в том числе и хороший слух. И терять ему было нечего: «Я рад, что мне уже 75 лет. Мне не очень повредит, если я вступлюсь за ваши идеи. Когда-нибудь придёт время, и они всё поймут».

Вот тут мы подходим к цитате, ради которой я всё это и рассказываю.

Форхгеймер организовал форум, специально для того, чтобы перевести своим коллегам, что же такое сказал лесничий. Шаубергер должен был выступить со своими теориями в аудитории перед самым цветом профессуры. Но присутствующие не проявили почти никакого интереса, были ироничны, снисходительны, как и полагается людям ничего не понявшим в том, что услышали.

Шаубергер – тоже человек. Его злила эта снисходительность, ибо за его плечами были более чем реальные дела. И вот один из присутствующих нагло потребовал, чтобы лесничий объяснил коротко и ясно, как регулируются водотоки.

«Коротко и ясно» всегда указывает на то, что в данном конкретном разговоре нужен переводчик. Но Шаубергер, доведённый уже до бешенства неподобающим отношением местной интеллигенции, рванул на себе ворот и выпалил: «Как у кабана, когда он мочится!». Наступила тяжелая пауза. Вот тут-то и вскочил, спасая положение, переводчик Форхгеймер и заявил, что Шаубергер совершенно прав, так как вода действительно течёт, завихряясь и дугообразно, что можно наблюдать, например, по струе мочи кабана. После этого он начал исписывать доску символами из рунического языка, вполне доступного собравшимся.

В итоге имеем следующее. «Я не понял из этого ни единого слова», – признался потом Шаубергер. Однако, профессора стали теперь посматривать на него с нескрываемым интересом. Дискуссия продолжалась два часа, причём публика обращалась к Шаубергеру теперь подчеркнуто вежливо и дружелюбно.

Мораль проста. Словарь – это наипервейшая вещь для каждого человека. Конечно, к наипервейшим вещам всегда приходишь задним числом, в самую последнюю очередь, но всё-таки лучше поздно, чем никогда.

Итак, словарик.

Можно выделить две базовых тенденции при определении слов. Википедия утверждает, что их множество, но по сути, определяемое слово (иначе дефидент, прости господи) можно соотнести либо сравнить с другими словами, выделив из ряда кажущихся похожими, либо объявить частью чего-то большего. Т.е связи между словами в определении могут быть горизонтальными и вертикальными.

Первый случай можно назвать индивидуалистическим. Конечно, правильнее было бы говорить об относительности, но я хочу выделить именно этот конкретный акцент. Ибо суть в том, что каждое слово объявляется самодостаточным, несмотря на то, что оно определяется через другие, вполне возможно, обоюдозависимые от определяемого. Смысл же других слов как бы замораживается на время определения, и определяется задним числом. Потом, когда-нибудь. И все это по кругу. Другими словами, определение даётся по принципу «разделяй и властвуй»: определяемое слово отделяется от других, выявляются его особые черты и свойства.

Вторую тенденцию, в сущности, можно назвать гегелевской, поскольку слово в этом случае определяется через некое целое. И стратагема здесь совершенно иная: «объединяй и веди». Т.е. мы выискиваем нечто всеобъемлющее, что включает в себя сумму всех определений и уже тогда вертикально сопоставляем его как с известными, так и с неизвестными частями: целое – это А+Б+В+..+Я. Можно назвать такой подход целостным или соборным.

А вот Вам и пример взаимоотношения описанных логик. Мне частенько доводилось слышать фразу: «Я хочу чтобы в мире не было конфликтов». На первый взгляд фраза правильная. Но это только в двоичной логике, в которой отсутствие конфликта – всего лишь его отрицание. Нет конфликта – хорошо; есть конфликт – плохо.

Но что есть конфликт, если рассуждать спекулятивно?

Конфликт – это всегда пересечение. Интересов, например. Получается, что мир в котором нет конфликтов – это мир без пересечений. Но если нет пересечений, то нет возможности и существования такого мира. Нет конфликтов, нет пересечений, нет и сцепления! Такой мир не соединить! Конфликт – это обратная сторона объединения, что становится очевидным только из нечёткой логики. А вот двоичность, разрубив целостную сущность пополам, порождает иллюзию возможности существования бесконфликтного мира. И что любопытно, борьба за бесконфликтность закономерно порождает ещё большую конфликтность.

Как уже ясно, описанные подходы полностью противоположны. Гегелевский подход с подачи Карла Поппера окрестили железобетонно догматическим. Но тут не всё так просто. Поппер же явным образом не понимал, что означает единство противоположностей в логике Гегеля, формально выражающееся в «А И неА не равно 0».

Это я уже расписывал, поэтому приведу лишь кусочек: «..вот Вам фраза из статьи Карла Поппера о диалектике, где он наглядно показывает, что мы можем вывести из пары двух противоречащих друг другу посылок совершенно любое заключение: «Общезначимость этого правила можно считать установленной, если принять, что высказывание не-р истинно только в том случае, когда р ложно». Вот оно в чём дело! Критика гегелевской позиции всякий раз осуществляется с помощью двоичной логики, той самой, в которой основным положением является взаимное исключение аргумента и контраргумента, что всегда приводит к одному и тому же - к закону Дунса Скота. Но всё дело в том, что логика Гегеля полностью выходит за рамки двоичной логики, поскольку она троичная. Это так, хотя бы уже потому, что в рамках двоичной логики такого понятия как Противоречие на самом деле просто не существует. Достаточно просто вспомнить как называется один из базовых законов, на котором и стоят все двоичные логические системы: Закон Исключения Противоречия. Это очень древний закон. По свидетельству Платона, впервые его использовал в полемике ещё Протагор, и с тех пор ничего не изменилось».

В общем, с тем, что сказал Поппер более-менее понятно. Поэтому двигаемся дальше.

Целое, не исключает противоречия, а раскрывает их. Потому что, как выясняется, целое ещё и больше, чем простая сумма частей. Отсюда гегелевский словарь – это архив, заданный одним-единственным словом-ключом. Если Вы знаете ключ, все части целого не имеют уже никакого определённого значения, ибо их значения нечётки. И лопата уже не лопата, и топор не топор. Какая уж тут догматика-то?!

А вот двоичный индивидуалистический подход как раз догматичен в силу навязанности определений. Чтобы удовлетворить каждому индивидуальному определению без локальных догм не обойтись. В каждом определении вводятся аж несколько догм, через которые данное понятие и задаётся, как отношение к ним. Лопате приписывается не быть ничем иным как лопатой. Поэтому индивидуалистическое определение я бы даже назвал религиозным.

Но так как все предписания-определения локальны, статичны, то индивидуалистический подход превращается в постоянно бьющийся на куски калейдоскоп. Каждое определение на поверку всегда относительно, зыбко и изменчиво и плевать оно хотело на все ваши потуги связать его намертво: Земля имеет форму геоида, а геоид - фигура имеющая форму Земли.

Или вот что такое лопата с этой точки зрения? Например, можно сказать так: лопата – это на самом деле топор, только ручка по другому расположена. Причём наоборот это работает точно также. И не говорите мне, что топором нельзя копать!

Но если сказать, что геоид и Земля – это сплюснутые эллипсоиды? Или что лопата – это инструмент? И топор – тоже инструмент. И отбойный молоток – тоже инструмент. И палка-копалка. И экскаватор сюда можно добавить. Даже палец, ковыряющий в носу, – тоже инструмент: палец-ковырялец. Т.е. инструмент – это целое понятие. Соборное. А всё остальное – частности, по мере сил претендующие на индивидуальность.

Но тут есть нюанс. Понятие инструмент в языке сразу и само по себе появиться никак не может. В любом случае Адам сначала должен дать отдельные названия видам того, что он позже назовёт животными, ну или как в данном случае, инструментами.

Т.е. во-первых человек создаёт индивидуалистический словарь, в котором перемешаны лопаты, топоры, молотки, и только во-вторых приходит понимание: то ж всё инструменты. В общем, всё происходит вполне в соответствии с концепцией развития инструментов сознания, изложенной, в интереснейшем журнале камрада c8ne (ссылка1, ссылка2).

Главное, что обе определенческие тенденции на самом деле представляют неразделимую пару методов по мере развития языка сменяющих друг друга. Тезис-антитезис-синтез. Топор-лопата-инструмент.

Осталось сказать ещё только пару слов за Логику. В каждом словаре связь между словами устанавливается в зависимости от выбранной логической системы. Как я уже писал, мне известны два типа логических систем: двоичные и нечёткие.

В двоичных логиках так или иначе задействован закон исключения противоречия, т.е. связь («И» соответствует конъюнкции, от лат. conjunctio союз, связь) между утверждением и его отрицанием является нулевой. В области словарей это должно проявляться в чётком разграничении определений, т.е. понятия не должны пересекаться по значению, смысловая нагрузка жёстко фиксирована. Так, например, лопатой нельзя рубить дрова, а топором вскапывать землю. В момент же, когда мы начинаем заниматься подобными, однозначно еретическими вещами, мы сразу вступаем на территорию спекулятивной, нечёткой логики, в которой уже лопата не является монополистом на вскапывние и в пересечении круга задач с любой другой НЕлопатой не даёт нулевого результата.

Отдельно хотелось бы отметить, что поскольку я исхожу именно из задания значения формулы «А И не-А», то любое выражение этого типа будучи в двоичной логике операцией исключения, в логике нечёткой превращается в пересечение или обобщение-синтез. Одновременно, формула «А ИЛИ не-А», т.е. операция двоичного выбора, в спекулятивной логике превращается в операцию объединения. Т.е. если я могу взять или топор, или лопату, то в двоичном варианте я беру только один из инструментов, а в нечёткой логике прихвачу их оба, потому что топор – это в какой-то мере лопата, а лопата – это в какой-то мере топор.

Ну, а теперь, собственно, некоторые упраженения, для которых в качестве целого я избрал понятие Целого.

 

 

 

Целое, Бог, Всё и Ничего.

 

Итак, Целое. Что это такое вообще.

В принципе, всё наиподробнейше разобрано здесь: тыц и туц.

Я же воспользуюсь всего двумя цитатами. Во-первых, и по Кантору, и по Гегелю существует некое абсолютное бесконечное, которое «приходится считать недоступным увеличению, а потому математически неопределимым». А во-вторых, «абсолютное бесконечное есть целое».

Также существует определение данное ещё стариком Аристотелем: целое – это то, вне чего ничего нет. Причём отмечу, что вне целого нету и ничего тоже, потому как ни прибавить ни убавить от целого нельзя. Даже ноль.


Это я к тому, что Великое Ничто – это тоже всего лишь часть целого. Т.е. Всё и Ничто, являясь лишь отрицаниями друг друга, в двоичной логике индивидуалистических словарей лишаются в них самостоятельного смысла. А вот в целостном словаре, построенном на гегелевской спекулятивной логике они вполне позволяют отжимать у реальности кусочки вкусненького.

 

Таким образом, целое, есть результат логической операции «И» двух взаимных отрицаний (на рисунке более общая картинка) (синтез, как я писал ранее). Применительно к «Всё И Ничего» эта формула выглядит так:

 

0 ∙ ∞ = 1

 

Вот так. Получите и распишитесь. Всё И Ничего – это Целое. А целое, т.е. единичка в формуле, это то, что не может быть увеличено и соответственно математически неопределимо по Кантору. Где-то вот в таком духе:

 

1+1 = 1

 

Полагаю, что в двоичных словарях этой «единице» должно соответствовать слово «Бог». Ибо только Бог из ничего создаёт Всё и обращает его обратно в Ничто. Примечательно, что в двоичных словарях, как я уже это выводил иным способом (ссылка), понятие Бога тоже не определяемо, ибо в этом случае А и неА = 0. В двоичности Бога нет, ибо он над ней.

Кстати сказать, любая так называемая диалектическая пара, по умолчанию являясь одним целым в гегелевской спекулятивной логике, безнадёжно разваливается вне её. В индивидуалистических двоичных словарях такие понятия вызывают неразрешимые проблемы, превращая любое рассуждение о них в бесконечный ряд самоотражений.

Вырезание общего места нечёткой диалектической пары посредством перехода к двоичной логике сравнимо с исключением общего центра масс, когда вся система рассуждений, превращается в цикл автоколебаний, вечно ищущий эту пропажу, и постоянно через неё перескакивающий.

Вот взять те же Всё и Ничего. Тему пустоты, на мой взгляд, лучше других разбирают феноменологические и буддистские философии. По крайней мере, они единственные, кто довёл начатое дело до полного логического завершения.

Сам я задумавшись об этом, тут же нашёл в гугле вот такие интересные тексты:  раз и два. Присовокупив к этому предыдущие размышления, я пришёл вот к чему.

С одной стороны, существует понятие о Боге, которое суть синтетическое. Т.е. Бог – это Всё И Ничего нечёткой логической системы (синтез). Одновременно, существует Пустота, которая в двоичной логике обладает замечательным свойством пожирать значение любого другого понятия. Тут-то и возникают две единственных на сегодняшний день веры человеческих. Одни верят в Пустоту, что она есть основа, а другие в Бога, что он есть этот пропавший Смысл. По-своему правы и те, и другие, если смотреть спекулятивно. Но одни смотрят в начало, а другие в конец формулы, в которой попросту стёрт знак равенства.

Суть в том, что в двоичной логике общее место нечётких понятий утрачивается, и остаётся лишь спор ни о чём. Что было раньше: курица или яйцо? А всё зависит от того, что принять за целое. Причём, как правило, ещё и петуха надо не забыть прИбавить.

Всё упирается в соотношение нечёткой и двоичной логик. Вот как это выглядит на примере предложенной выше формулы.

Что есть «А И неА» в двоичной системе? Это исключение. А вот в нечёткой, понятия исключения, очевидно, попросту не существует, ибо здесь ничего исключить в сущности нельзя. Отсюда такой вопрос. Во что же превращается отрицание, как основа исключения, в нечёткой логической системе?

Вероятно, дело в том, что определить отрицание, отталкиваясь от исходного объекта, в нечёткой логике невозможно, поскольку надо знать целое! Если же обратиться к нашей формуле, то отрицанием, например, Ничто является 1/∞, а отрицанием понятия Всё - 1/0, иначе говоря, отрицание в нечёткой логической системе – это по сути логическое деление.

Когда же мы переходим, от нечётких понятий к двоичным, самым тоталитарным образом задав границу между понятием и его отрицанием, общность (целостность) исчезает и остаётся голое исключение: 0 ∙ ∞ = 0.

И как уже было отмечено ранее, на примере этой последней формулы видно, как последовательное «И» в двоичной логике приводит к скукоживанию нечётких понятий до Ничто в конечном итоге. Так что буддистско-феноменологический взгляд на Ничто как на суть вещей есть явное свидетельство единой логической базы (двоичной) этих философских систем. Ну и, конечно, свидетельство их последовательности в отстаивании собственных позиций.

Кстати говоря, тот же принцип заложен в основание пресловутой «бритвы Оккама».

Ведь, что такое эта самая экономия мышления? Обычно бритву Оккама объясняют так. Если какое-то явление может быть объяснено двумя способами, например, первым — через привлечение сущностей (терминов, факторов, преобразований и т. п.) А, В и С, а вторым — через А, В, С и D, и при этом оба способа дают одинаковый результат, при прочих равных условиях следует считать верным первое объяснение, то есть сущность D — лишняя, и её привлечение избыточно.

Но ведь можно перейти и к нашему примеру с инструментами. Если некое понятие X (инструмент) является результатом сопоставления (И) неких B, С и D, то, в принципе, можно последовательно отбрасывать из определения X все лишние сущности начиная с экскаватора до лопаты, лишившись в итоге даже палки-копалки, добравшись до инструмент – это инструмент. И тут уже легко можно обнаружить, что оставшееся слово в сущности ничего не значит, т.е. инструмент суть ничто. А ведь это и есть конечный результат редукции.

Конечно, это всегда очень удобно и, действительно, экономит мышление, ресурс которого сильно ограничен. Но с другой, это не имеет никакого отношения к Истине, а лишь к таким понятиям как комфорт или удобство. Причём, это всегда билет в один конец, ибо после цепочки последовательных И-сопоставлений от любых понятий в двоичной логической системе остаётся лишь Ничто. А оттуда ещё никто не возвращался.

 

 

Объект и Субъект, Дух и Хаос.

 

Теперь попробую на основании вышеизложенного, разобраться ещё с двумя парами слов, между которыми существует вполне осязаемая связь.

Честно говоря, никогда не мог отделаться от ощущения, что Объект и Субъект это очень родственные понятия для Всё и Ничто. При этом, они хоть и близки, но интуитивно неодинаковы, что можно было бы сформулировать с учётом буддийско-феноменологического опыта так: Субъект – это практически Ничто, а Объект – это практически Всё. Отличие, думается, в том, что Субъект, будучи детищем Пустоты, постоянно ускользает от неё в сторону заполнения. Иначе, Субъект – это момент качественного перехода от Пустоты к Чему-то. Если хотите, Субъект – это тот, кто был никем, а станет всем. Объект же - это переход обратный: от Всё к Кое-что. Таким образом, можно сказать, что Субъект и Объект это динамические версии понятий Всё и Ничто.

То, что Субъект крепко привязан к Пустоте, можно аргументировать достижениями всё тех же буддистских и феноменологических течений в философии. Обнаружение Пустоты на месте Бога, Автора и Субъекта есть цепочка двоичных И-преобразований изначально нечётких понятий. Понятие о Боге, разумеется, включает в себя и Автора, хотя им, конечно, не ограничивается, являясь вовсе не определимым в двоичной логике. Но после операции И в двоичной логике от Бога остаётся только ипостасть Создателя, то бишь Автора, который  включает в себя Субъекта, коий и остаётся в одиночестве после очередного двоичного преобразования. Ну, и наконец, сам Субъект, включающий в себя Пустоту, как собственное же начальное состояние, точно так же с ней неизбежно отождествляется в рамках двоичного И-преобразования.

Насчёт Объекта мне сослаться уже не на кого, и тут я Вам пока ничего вразумительного не скажу. Но чисто интуитивно, полагаю, что именно так (через качественный или предельный переход) понятие Всё связано с Объектом.

Теперь ещё кое-что, почитаемое мной за любопытное.

Дух и Хаос. Эти понятия, всегда связанные с религиозными языковыми системами, двоичны уже по своему назначению. Но можно предположить, что и Дух, и Хаос – это отображения чего-то в двоичную логическую систему.

Начну с Хаоса. По большому счёту, наполнение этого слова я производил здесь (Постмодерн):

«Итак, допустим: субъект не нужен. Пулю ему в лоб и точка. Давайте теперь взглянем, как всё будет выглядеть, когда остывший трупик субъекта унесут на носилках с глаз долой.

Прежде всего, положим, что основным результатом нашего субъективного восприятия является нечто, что по простому называется процессом. Тогда исключение субъекта, т.е. нас с Вами, из этого процесса - это прежде всего исключение из рассмотрения процесса всякой временности. Иначе, исключение из рассмотрения субъекта - это взгляд вдоль оси субъективного времени. Теперь давайте попробуем эту мысль повращать. Представим, например, как будет выглядеть траектория движения точки вокруг и вдоль некоторой оси. Собственно, "движение" точки - это и есть наше субъективное восприятие. Теперь мы перевернём эту ось и посмотрим на неё с какого-либо конца. Взглянем, так сказать, поперёк всякой временности, исключив обнулённую таким образом субъективность. Что мы увидим? Мы увидим пятно. Некоторую исчерченную случайным образом вдоль и поперёк область. Не тот ли это хаос, о котором столько говорят в последнее время?

Оказывается, что хаос - это всего лишь исключение субъективности из процесса восприятия. Иначе, Хаос = Восприятие (поток сознания) - Субъект.»

Итого, Хаос – это отсутствие Субъекта, т.е. в нечётких понятиях это означает Объект, лишённый всякой субъектности. Т.е. Хаос это то, что останется от нечёткого в своей сути Объекта при переходе в двоичную логику.

И по аналогии с этим рассуждением мы приходим к определению того, что называется Духом. Дух – это полностью лишённый объектности Субъект.

Таким образом, Дух и Хаос – это значения понятий Объекта и Субъекта, соответствующие их предельному разделению посредством двоичного логического пространства, производимое для нужд двоичных религиозных или догматических языковых систем.

И кстати сказать, выходит, что Духу противостоит не столь привычная для моего уха, например, Плоть, а именно Хаос. И в таком случае, Плоть надо понимать как некую двоичную редукцию Хаоса в определённом контексте. Т.е. можно сказать, что Плоть – это хаотический в силу неосознанности поток желаний, инстинктов, хотелок и пр. Иначе, Хаос, создаётся в нашем сознании миллиардами лет эволюции, через неосознание нами причин нашей вовлечённости в этот мир. Короче, непознанность причин желаний и есть Хаос в сознании – локальное отсутствие в сознании Субъекта. Но это уже скорее относится к понятию свободы, соответственно, как в таких случаях пишут: см. Свобода.

 

 

Философия, наука и религия.

 

Начну, пожалуй, сразу с формулы.

 

Философия = Знание И неЗнание.

 

Т.е. философия это общее между тем, что мы считаем знанием и незнанием.

В рамках двоичной логики науки, философия просто неуместна, потому как с этой точки зрения ничего общего между знанием и незнанием нет. Собственно, этим и занимались всегда учёные-позитивисты (а наука, полагаю, позитивна в принципе) на философском поприще – убивали философию. Они обнаруживали, шаг за шагом, что метафизика – это ерунда, пустое место. Что совершенно справедливо для двоичного логического пространства, что и отражено в моей формуле. Философия последовательно скукоживается до некой «науки» о методологии мышления, не более того. А судя по последним наблеюдениям, сама методология тоже тихонечько, но неумолимо отождествляется с Ничто. «Монсанты», корейские профессора-генетики и прочая, прочая, прочая вовсю подделывают отчёты об исследованиях, ожирение прямо увязывается с изучением английского языка, а степень вклада учёного определяется индексом цитирования, а не достоинствами авторского текста. И так далее и тому подобное.

Но если перейти к гегелевской спекулятивной логике, то всё выглядит совсем иначе. Тут философия – мать всех наук. Из неё они все вышли и она же их поглотит, чтобы родить новые. Иначе говоря, Философия – это то целое, частью которого наука и является.

Суть приведнной формулы в том, что мы просто не в курсе, насколько знание есть знание, и является ли неизвестное действительно неизвестным. Ведь и так может быть, что неизвестное – это просто хорошо забытое, а знание – грубая ошибка.

Когда же происходит обнаружение этого известного неизвестного, или неизвестного известного, мы обнаруживаем противоречие. Вот тут и вступает в игру философия. Как я уже неоднократно подчёркивал, двоичненько противоречия не разрешаются в принципе. От противоречия следует автоматический переход в область спекулятивной логики. Да, некоторые с позволения сказать, деятели своими действиями внедряют в понятие спекуляции мощный негатив. Но иного пути всё равно нет. Просто тут всё как всегда: каков поп, таков и приход. И надо гнать в шею не философию, а отдельных философов.

Далее. Если внимательно посмотреть на нечёткую формулу, что я привёл, и учесть, что Наука есть часть отображения Философии в двоичную логику, то нетрудно понять, что Наука, аналогично рассуждению с Духом и Хаосом – это предельное Знание, лишённое всякого незнания.

Т.е. идеал Науки – это «я всё знаю». Нетрудно увидеть, что среди отрицаний этого есть и такое: «никто не знает». А это уже очень близко к тому, что лежит в основе Религии. Т.е. идеал Религии – это неЗнание полностью освобождённое от всякого Знания. На практике же Религия – это Знание о неЗнании.

И вот теперь самое интересное. Знание и неЗнание в нечёткой логике не могут быть однозначно отделены. Соответственно, если вывести Науку и Религию из двоичного логического пространства, то в сущности, между этими двумя понятиями не остаётся принципиальной разницы. Потому что в незнании есть знание, а в незнании знание определённо заложено изначально.

Отсюда следует простейшая мысль о том, что при достаточных сдвигах границ в исходном нечётком пространстве Наука и Религия могут мгновенно меняться местами. Т.е. то, что сегодня было Наукой завтра становится Религией. Соответственно, совершенно не исключено и обратное.

 

 

Гениальность.

 

Далее, на волне рассказа про Шаубергера, да и чисто ради ха-ха, перейду к осмыслению понятия о «гениальности». Ну, вот есть такие красивые слова, которые в сущности ничего не означают и имеют эдакое эстетическое значение.

В сущности, если кого-то называют гением, то это никак его не характериует. Ну, гений. И что? Сразу нужен контекст. Т.е. без контекста, слово «гений» ниечего не говорит о том, о ком оно сказано. Единственное, о чём говорит это слово, так это об отношении говорящего. Т.е. это характеристика того, кто говорит. И его надо расшифровывать так: «Спасибо тебе, о человече, ты указал мне, насколько непроходимо я глуп, ибо на самом деле всё обстоит намного проще, чем я тут нагородил». Причём, намного проще – это важный ключ к пониманию понятия о гениальности, так как всё гениальное – просто.

Так, в качестве правильного применения слова «гений» можно привести всё ту же историю с Виктором Шаубергером. Т.е. «ты гений» должно было произносить учёным мужам, которые предлагали сплавлять по герцогской реке вместе с древесиной заодно и деньги, ибо когда Шаубергер предложил своё решение, именно к тому всё и сводилось, так как его предложение было в десять раз дешевле, в десять раз проще, да и вообще эффективнее.

И вот чтобы сохранить лицо, учёные мужи могли просто сказать: «да ты гений, брат!». И тогда, было бы понятно, что они признали свою глупость, но, согласитесь при этом и Шаубергеру было бы приятно, а горе-разработчикам систем сплава денег по реке не так обидно.

Из всего этого можно заключить следующее. Слово «гений», имеет кое-что общее с политкорректностью и оруэлловским новоязом, в том смысле, что призвано лишь не называть дураком себя, что правильнее, но умным оппонента.

 

 

Пассионарность, неудовлетворённость, комфорт

 

Думаю, многие со мной согласятся, что пассионарность – это очень нечёткое понятие. Воистину по-гегелевски спекулятивное. А значит в моём словарике ему самое место.

Сам Гумилёв писал так: «…Я понял, что у людей существует особое качество. Я не знал еще, что это такое, я назвал его "пассионарностью" – стремлением к иллюзорным целям».

Впрочем, он ещё много чего писал на этот счёт, как и полагается в таких нечётких случаях, но лично я никогда не встречал людей, стремящихся к целям иллюзорным. Каждому его цель иллюзорной никогда не кажется, пока он не набьёт достаточно шишек, чтобы эту цель сменить, осознав таки, что это не цель, а тупик. Но, в любом случае, что б ни думали окружающие, цель самому человеку иллюзорной не кажется никогда, иначе это не цель. Тут другое, что отражено скорее в определении из википедии, как некий усреднённый результат осмысления термина многими умами: пассионарность — это непреодолимое внутреннее (осознанное или не осознанное) стремление к деятельности, направленной на изменение своей жизни, окружающей обстановки, статуса-кво.

Самое первое, за что тут можно ухватиться, это стремление что-то изменить в окружающей обстановке, означающее лично для меня лишь одно – неудовлетворённость. Ч